Пошук на сайті:
Знайти



Народні блоги

Додати стрічку статей сайту до свого iGoogle
Останні публікації

Грешница


-11
Рейтинг
-11


Голосів "за"
4

Голосів "проти"
15

В купе сидела ладненькая, чистенькая старушка с удивительными темными глазами. Поздоровались, и я сразу же забралась на верхнюю полку. Но уснуть не успела – к нам буквально ворвалась молодая женщина. Бросила на сиденье спортивную сумку, села и уставилась в окно невидящим взглядом.

Грешница

Опять командировка. До полуночи я готовила еду мужу и сыновьям, а утром – на поезд.

В купе сидела ладненькая, чистенькая старушка с удивительными темными глазами. Поздоровались, и я сразу же забралась на верхнюю полку. Но уснуть не успела – к нам буквально ворвалась молодая женщина. Бросила на сиденье спортивную сумку, села и уставилась в окно невидящим взглядом.

- Что-то, случилось, милая? – мягко поинтересовалась старушка после затяжного молчания. – Расскажи, какая беда у тебя, глядишь и полегчает. А может, и помочь сможем. Зовут как?

- Дашей. Но мне никто не поможет...

И, всхлипывая, наша попутчица поведала свою историю. Вобщем-то банальную, но для нее – горькую и безысходную.

Жила четыре года с мужчиной, сначала, казалось, по любви. Потом он стал пить, буянить, оскорблять ее. Когда же с помощью соседей по коммуналке наконец-то его выгнала, почувствовала, что ждет ребенка.

- А зачем мне ребенок от такого негодяя? Не хочу я его! – зло и упрямо твердила женщина по имени Даша. – Он мне заранее не мил! Вот еду к матери взять денег на аборт.

- Чем же дитя виновато? – каким-то странным голосом спросила старушка. – Вот родишь, появится у тебя родной человечек. А там и судьбу свою встретишь – молодая, видная.

- Как же! – зло воскликнула ее собеседница. – Вот бы вас с вашими советами да на мое место!

- А я и советую потому, что мне в свое время еще потяжелей, чем тебе пришлось. Так, что небо казалось с овчинку...

- С чего небо? – забыла о своей беде Даша, и в ее заплаканных глазах блеснуло любопытство.

В ответ старушка начала свою исповедь, длинной в целую жизнь.

...Летом сорок первого мне исполнилось 14 лет. Девчонка я была крепкая, не по годам рослая и симпатичная. Расцвела на молоке, ягодах да свежем воздухе – отец работал лесничим.

- Ох, Настюха, – шутил он, – вижу, что скоро нам с мамкой вдвоем остаться придется. Аннушку замуж выдали, а тебя так, наверное, и вовсе украдут...

Сестра с мужем-военным жила в Бресте. Двадцатого июня мы приехали к ней в гости, а через два дня – война. Все мои родные погибли, меня же судьба закрутила в огненном водовороте.

Наконец пристала к горстке бойцов, пробивавшихся из-под Бреста. Перевязывала раненых, помогала чем могла. Вскоре мы влились в одну из наших частей и меня там определили в медсанбат – я сказала, что мне уже исполнилось семнадцать.

Работали мы днем и ночью, спали урывками, бед и страданий насмотрелась я на всю оставшуюся жизнь. Зато какие люди находились рядом! Начмед Михаил Михайлович, армянин из Москвы, замечательнейший человек. Нас, девчонок, жалел как мог – у него дома дочери такого же возраста были.

Но в семье, как говорится, не без урода. Прислали к нам как-то одного капитанишку, большого любителя дамского пола. То с одной "любовь" закрутит, то с другой. Начмед наш страх как донжуана невзлюбил, пресекал его похождения, настоящими врагами они стали.

И вот этот "бравый вояка" вдруг переключился на меня. После тяжелого боя пошла я к реке – там выздоравливающие бойцы в знак благодарности соорудили нам баньку. И меня подстерег этот дьявол – зажал рот, свалил на пол и изнасиловал. Еще пригрозил: "Вякнешь кому-нибудь – пожалеешь!"

Придя в себя, побежала я к речке топиться. Да не суждено было – на ее берегу топил свое горе начмед – получил известие, что вся его семья погибла. Окликнул меня, а я – в реку. Пришлось и ему прыгать в холодную воду...

Потом привел в свою комнатушку, напоил горячим чаем, выслушал мой комканый рассказ и велел спать.

Разбудила меня страшная бомбежка, казалось, что трескается даже земля. Мы, санитары, сразу же бросились спасать раненых. Один из них лежал на носилках неподвижно. Я подбежала к нему и сразу же отскочила – капитан, мой мучитель. Мертвый.

Прошел месяц. Как-то, перекусывая на ходу, я почувствовала тошноту. Ну, думаю, чем-то отравилась. На следующий день – то же самое. Пошла я к начмеду, и он сразу установил мою "болезнь" – беременность. Посоветовал преждевременно никому ничего не говорить.

С тех пор как только начнется стрельба – я туда. Думаю: хотя бы убило! Раненых на себе тащу, чтобы, значит, сорвалось...

Спустя полгода Михаил Михайлович, упаковывал мои нехитрые пожитки – документы, паек – и, глядя на меня с жалостью, советовал: "Езжай, детка, рожать на Украину, туда еще можно попасть".

Он знал, что на свете у меня нет ни одной родной души.

Я села в поезд и решила: буду ехать до конечной станции. На каком-то небольшом полустанке ремонтировали пути. Я вышла из вагона. Зима, все засыпано снегом. Зайду, думаю, в сторожку, погреюсь немного. Там меня и прихватило. Родила преждевременно. Когда пришла в себя, увидела какую-то старуху, державшую на руках ребенка.

- С прибавлением тебя! – торжественно сказала она мне. – А хорошенький-то какой – ты только посмотри!

- Заберите его себе, если хотите! – закричала я. – Ненавижу!

- Ах ты ж бесстыжая! – заохала старуха, – это же дитя твое родное...

А я лежала и плакала, не зная, как жить, что делать, куда податься. Мне было 16 неполных лет.

Потом, успокоившись, рассказала все Марье Ивановне. Она поохала, поплакала, поругала на все заставки войну и фашистов, а потом сказала:

- Оставайтесь у меня, будем вместе выживать.

Так мой поезд ушел, а я осталась в станционной сторожке. Мы с Марьей Ивановной по очереди дежурили на переезде и ходили в ближнюю деревушку за харчами.

Пять километров туда, пять обратно. Если бы не Ивановна – не выжил бы мой Кирюшка. Я ведь его по-прежнему не жаловала. Ухожу – тряпьем накрою кое-как – пусть, думаю, задохнется. Приду, а он смотрит на меня огромными глазищами и молчит. Почти никогда не плакал.

Заметила это Марья Ивановна, да как стукнет меня между плеч.

- Ах ты негодница! Ишь что удумала – дитя извести. Да тебе век за это прощенья не будет, грешница!

Зато мальчонке она отдавала всю свою нежность, на которую было способно ее истерзанное сердце. Муж и оба сына Марьи Ивановны погибли на войне. Одного из них звали Кирилл, вот она и моему дала это имя. "Пусть будет еще один Кирюшка!"

Окончилась война. Кирюше шел третий годик. Но любовь к нему в моем сердце так и не проснулась. Хотя ребенком он был удивительным: ласковым, смышленым, говорливым. И похож на меня очень сильно.

А поезда тем временем мимо нашей ветхой сторожки везли с фронта солдат-победителей.

Один из этих составов остановился как-то на нашем пыльном полустанке. В сторожку вошел военный – высокий, красивый.

- Ягода-малина, дай водички холодной попить!

Посмотрела я на него, и сердце остановилось. Не помню, как воду подавала, как он ее пил. Очнулась только, когда поезд уже весело стучал по рельсам.

- Что же ты наделала, ягода-малина? Там же в вагоне мои вещи остались! – сокрушался мой пришелец, но глаза его смеялись.

- А я-то думаю, куда моя Настя девалась? – выросла на пороге Ивановна. – Ты, служивый, не печалься: следом идет еще один поезд, так что догонишь свои вещички. Палочка твоя? В ногу, значит, ранен...

А он сел на скамейку вместе со мной, взял меня за руки и начал быстро-быстро говорить:

- Я скоро приеду за тобой! Только съезжу в Киев к родителям и вернусь. Им ведь пришло извещение, что я погиб, а я – жив. Понимаешь? Жив!

Я молча кивала головой. Неведомое доселе чувство жарко горело в груди. Хотелось только одного – смотреть и смотреть на этого мужчину.

И вдруг верхом на палочке к нам выехал Кирюха. Сердце мое покатилось куда-то вниз. И чего, думаю, тебя нелегкая принесла именно сейчас?

- Ты кто? – спросил Кирюха военного.

- А ты – кто? – смеясь, задал ему тот такой же вопрос.

- Я – Кирюшка!

- А я – дядя Родион. Мамку твою как зовут?

- Настя.

- Красивая она у тебя. И ты на нее похож. А где же твой папка?

- Немцы убили...

- Ничего, Кирюшка, не грусти. Мы им отомстили – и за папку твоего, и за всех!

В это время раздался шум приближающегося поезда.

- Бывай, малыш! – прижал к себе военный худенькое тельце моего сына, – жди меня с подарками.

И, опираясь на палку, поковылял к поезду.

Прошло три месяца. День и ночь я думала о Родионе, но вестей от него так и не было. Отчаявшись ждать, я решила уехать из опостылевшего мне полустанка в Харьков.

- Беги-беги, – сказала мне на это Марья Ивановна, – все равно от себя не убежишь. Где ты в городе жить-то будешь?

- Устроюсь! – буркнула я в ответ.

- Как знаешь, – посуровела старуха, – но мальчонку я тебе не дам, не для того я его из смертной пасти вытащила.

И вдруг заплакала: "Умоляю тебя: не забирай пока Кирюшеньку..." Я с благодарностью обняла ее и начала собираться в дорогу.

Когда они провожали меня к поезду, Кирюшка вдруг тихо попросил: "Не оставляй меня, мамка!" Крупные слезы густо закапали из его глаз – он плакал, наверное, впервые за свою коротенькую жизнь.

В городе я устроилась санитаркой в областную больницу. Главврач, тоже бывший фронтовик, пожалел меня и выделил для проживания подвал больницы, заваленный всяким хламом. За неделю я навела там такой порядок, что все ахнули: побелила стены и потолок, вымыла окна, на старом, невесть откуда взявшемся сундуке соорудила себе постель. И не могла нарадоваться своему новому жилью.

Работы я никогда не боялась, везде успевала, да еще и учебники зубрила – готовилась поступать на курсы медсестер.

Домой ездила каждый месяц, хотя, по правде говоря, не столько к сыну, сколько узнать: не объявился ли Родион.

Но ждать его пришлось еще долгих пять месяцев. Сколько уже лет прошло, но я до сих пор не могу забыть, как ранним утром появился он в моем подвале, превратив его своей улыбкой в сказочный терем.

Оказывается, мать Родиона умерла, а отец жил теперь в Симферополе. Поженившись, мы с любимым тоже начали готовиться к переезду в Крым. О Кирюшке я разговора не заводила, поэтому Родион очень удивился:

- Ты что, о сыне забыла?

Тогда я все ему рассказала и даже призналась, что не испытываю к Кирюхе особых чувств. Родион погрустнел.

- Давай без глупостей, ягода-малина, – сказал жестко, как никогда, – малец он что надо, вырастим!

Отец Родиона принял нас хорошо, с Кирюшкой даже подружился крепко. А я вскоре родила мальчика, как две капли воды похожего на Родиона – Сашеньку. И с первых же дней души в нем не чаяла. Кирюшка тоже полюбил братика, ухаживал за ним, играл. Казалось бы, все в моей жизни наладилось, но когда Саше исполнилось 7 лет, трагически погиб Родион. Сбила машина.

Горе свалило меня с ног, и если бы не Кирюша, взявший все заботы на свои худенькие плечи, не знаю, как бы мы выжили.

Через два месяца я поднялась. Куда ни посмотрю – всюду чудится он, муж мой ненаглядный. Да еще Сашенька – маленькая копия отца. С тех пор всю свою нерастраченную нежность перенесла я на младшего сына: лучший кусочек – ему, лучшую одежку – тоже ему. Так незаметно избаловала его.

Уже в десять лет Саша начал пропускать уроки, покуривать, а потом и денежки из дому таскать. Зато Кирюша все делал для того, чтобы нам легче жилось: летом на сборе винограда подрабатывал, а зарплату мне отдавал.

- Старшенький у вас, Настя, не ребенок – золото, – твердили все подряд.

Кирилл окончил школу и поступил в Харьковский университет. Вечерами после занятий бегал разгружать вагоны, чтобы мне какую-нибудь копейку выслать. А младший сын бросил школу, стал куролесить. С плохой компанией связался. На все мои просьбы и замечания отвечал угрозами: вот возьму и вышвырну тебя за порог! Дом ведь на него был записан...

Через год Сашку посадили за ограбление киоска. Я слегла. А Кирилл приехал и говорит: "Это я во всем виноват, проглядел брата!"

"Господи! – подумала я, – растила совсем без ласки, а он меня ни разу ни в чем не упрекнул. Все с добром, вниманием".

И такой стыд мне сердце сжал, что не смогла я глаза поднять на сына. А он:

- Поехали, мам, к бабушке!

- Какой бабушке? – удивилась я.

- К Ивановне нашей. Мы с ребятами к ней иногда ездим, дом помогли достроить.

Тут мне еще горше стало. За столько лет я ни разу о своей спасительнице так и не вспомнила, а Кирюша, выходит, не забывал ее. С тех пор у нас с Марьей Ивановной возобновились добрые отношения.

После окончания университета Кирилла пригласили работать в Москву. А Сашка, отсидев один срок, попал в тюрьму еще на пять лет. Потом вышел, поселился со мной. Прихожу однажды и вижу: по двору ходят чужие люди, дом разглядывают.

- Что вы здесь делаете? – спрашиваю их.

- А вы кто? – в свою очередь удивляются те.

- Я, – говорю, – Сашина мать, живу здесь.

- А когда вы съезжаете? – спрашивают они.

- Кто съезжает? Куда? – еле выговариваю я.

- Это ваше дело, куда – мы купили этот дом, деньги хозяину отдали.

Я все поняла. Собрала свои вещи и ушла к соседке, а вскоре переехала к совсем уже старенькой Марье Ивановне, которая мне несказанно обрадовалась. Кирилл к нам в гости часто приезжал, и снова мы были, как и раньше, втроем. Только сын мой – не худенький, испуганный мальчишка, а уверенный в себе мужчина. Видный, умный и, что важнее всего, очень добрый.

- А куда вы теперь едете? – спросила ошарашенная рассказом Даша.

- Да к нему же, своему Кирюше, в гости, там меня всегда ждут. А ты, детонька, рожай своего ребеночка, не бойся. И сама не без рук, и мать поможет. Да еще вот мой адрес запиши – может, помогу тебе чем. Долги мне всю жизнь отдавать надо – ведь я грешница!

Аккуратная, хорошо одетая старушка плакала, покачиваясь в такт движению поезда.

Автор: Валентина ГНЕЗДИЛОВА, г. Харьков

Коментарі









© 2007 - 2020, Народна правда
© 2007, УРА-Інтернет – дизайн і програмування

Передрук матеріалів дозволяється тільки за умови посилання на "Народну правду" та зазначення автора. Використання фотоматеріалів із розділу "Фото" – тільки за згодою автора.
"Народна правда" не несе відповідальності за зміст матеріалів, опублікованих авторами.

Технічна підтримка: techsupport@pravda.com.ua