Пошук на сайті:
Знайти



Народні блоги

Додати стрічку статей сайту до свого iGoogle
Останні публікації

Маркиз Астольф де Кюстин и его путешествие по России ч.8


0
Рейтинг
0


Голосів "за"
0

Голосів "проти"
0

Критический разбор книги

Маркиз Астольф де Кюстин и его путешествие по России ч.8
ч.8

Де Кюстин и высшее дворянское общество Санк-Петербурга. Новые встречии и беседы с императором Николаем Первым

Продолжаем наше повстоване. И тут я сразу хочу отметить, что в письмах де Кюстина имеется почти недкльный перерыв. Ведь последнее письмо было отправлено 13 июля, а продолжил он описывать свою жизнь в Петербурге только, 19 июля 1839 года.

Поэтому перед нами по сути письмо-отчет о проделаной де Кюстиным работе в России. В связи с чем и давайте повнимательней вчитаемся в его воспоинания, что бы не пропкстить чго важного.

Да и сам де Кюстин в этом прямо признается:

"Надобно быть русским и даже самим императором, чтобы выдержать утомление от нынешней петербургской жизни: по вечерам тут задают празднества, какие увидишь единственно в России, по утрам принимают поздравления при дворе, устраивают церемонии, приемы или же публичные торжества, морские и сухопутные парады; на Неве в присутствии всего двора, а с ним и всего города, спущен на воду 120-пушечный корабль; – вот что поглощает все мои силы и влечет любопытство.

Когда дни так насыщенны, становится не до писем.

Вчера, почти не успев отдохнуть после придворного бала, я побывал еще на одном празднестве – в Михайловском замке, у великой княгини Елены, невестки императора, супруги великого князя Михаила и дочери князя Павла Вюртембергского, живущего в Париже.

Она слывет одной из утонченнейших дам в Европе; беседа с нею до крайности увлекательна....

Мне говорили, что для каждого своего празднества великая княгиня Елена придумывает нечто нигде более не виданное; подобная слава, должно быть, ей в тягость, ибо поддерживать ее непросто. К тому же княгиня с ее красотой и умом, известным всей Европе изяществом манер и умением вести интересную беседу, показалась мне принужденнее и скованнее, чем остальные представительницы императорской фамилии......

Иметь при дворе репутацию остроумной женщины – тяжкое бремя. Княгиня изысканна и утонченна, но вид у нее скучающий; быть может, родись она с толикой здравого смысла и невеликим умом, не получи никакого воспитания и останься немецкой принцессой, погруженной в однообразные будни мелкого княжества, ее жизнь сложилась бы счастливее.........

Меня пугает удел великой княгини Елены – почитать французскую словесность при дворе императора Николая...

Перед ужином императрица, восседавшая под балдахином из редкостных растений, сделала мне знак приблизиться, и не успел я повиноваться, как к волшебному бассейну, чья бьющая вверх струя освещала нас бриллиантовой россыпью и освежала благовонными испарениями, подошел сам император.

Взяв меня за руку, он подвел меня к креслам своей супруги, остановившись в нескольких шагах от нее; здесь ему было угодно долее четверти часа беседовать со мною о различных интересных предметах: государь этот говорит с вами отнюдь не так, как большинство государей – единственно для того, чтобы все видели, что он с вами говорит.

Первым делом он в нескольких словах похвалил красоту и стройный порядок празднества.

Я отвечал, что "удивляюсь, как он, ведя жизнь столь деятельную, умеет найти время для всего, и даже для того, чтобы разделить удовольствия толпы".

- По счастью, - продолжал он, - механизм управления в моей стране весьма прост; когда бы при наших расстояниях, создающих трудности во всем, правление было сложным по форме, для него недостало бы головы одного человека. Я был поражен и польщен такой откровенностью; император, лучше чем кто-либо понимая, о чем ему не говорят, произнес в ответ на мои мысли:

- Я потому так разговариваю с вами, что знаю – вы можете меня понять; мы продолжаем дело Петра Великого.

- Он не умер, Ваше Величество, его гений и воля по-прежнему правят Россией.

Когда прилюдно беседуешь с императором, вокруг собирается множество царедворцев, но держатся они на почтительном расстоянии, так что никто не может слышать слов повелителя, на которого, однако, устремлены все взоры.

Если государь удостаивает вас беседы, вы попадаете в затруднительное положение, но отнюдь не из-за него, а из-за придворных. Император продолжал:

- Исполнять эту волю весьма непросто; всеобщая покорность заставляет вас думать, будто у нас царит единообразие – избавьтесь от этого заблуждения; нет другой страны, где расы, нравы, верования и умы разнились бы так сильно, как в России.

Многообразие лежит в глубине, одинаковость же – на поверхности: единство наше только кажущееся.

Вот, извольте взглянуть, неподалеку от нас стоят двадцать офицеров; из них только двое первых русские, за ними трое из верных нам поляков, другие частью немцы;

даже киргизские ханы, случается, доставляют ко мне сыновей, чтобы те воспитывались среди моих кадетов, вон один из них, - с этими словами он указал мне пальцем на маленькую китайскую обезьянку в диковинном бархатном костюме, с ног до головы усыпанную золотом; на голове у юного азиата красовалась высокая прямая шапка с острым верхом и большими, загнутыми кверху круглыми отворотами, похожая на шутовской колпак.

- Вместе с этим мальчиком здесь воспитываются и получают образование за мой счет двести тысяч детей.

- В России все делается с размахом. Ваше Величество, здесь все огромно.

- Даже слишком огромно для одного человека.

- Но какой человек был когда-либо ближе к своему народу?

- Вы имеете в виду Петра Великого?

- Нет, Ваше Величество.

- Надеюсь, в своем путешествии вы не ограничитесь только Петербургом. Что еще намерены вы повидать в моей стране?

- Я хотел бы уехать сразу после празднества в Петергофе, Ваше Величество.

- И куда же?

- В Москву и в Нижний.

- Хорошо; однако вы слишком рано отправляетесь в путь: вы уедете из Москвы прежде, чем туда прибуду я, а мне бы доставило большое удовольствие вас видеть.

- Слова Вашего Величества переменят мои планы.

- Тем лучше, мы вам покажем, какие работы предприняты нами в Кремле. Моя цель – сделать эти старинные постройки более подходящими для нынешнего их употребления; слишком маленький дворец стал для меня неудобен; вы получите также приглашение на любопытную церемонию на Бородинском поле: я должен заложить первый камень памятника, который велел возвести для увековечения этой битвы.

Я промолчал, и выражение лица у меня, разумеется, стало серьезным. Император пристально взглянул на меня и продолжал мягко, с тронувшим меня оттенком участия и даже сердечности:

- По крайней мере, вам будет интересно посмотреть на маневры.

- Мне все интересно в России, Ваше Величество......

В Петербурге разные расы так перемешаны, что здесь невозможно составить представление об истинном населении России: кровь немцев, шведов, ливонцев, финнов – разновидности лопарей, спустившихся с полюса, - калмыков и иных татарских рас влилась в кровь славян, чья изначальная красота в столичных жителях мало-помалу изгладилась; вот отчего я часто вспоминаю справедливое замечание императора:

"Петербург – русский город, но это еще не Россия"...

Восние декабристов и расках Николая Первого о его личном участи в подавлении востания

" Нынешний император сталкивается обыкновенно с вынужденным послушанием людей, и по этой причине он лишь два раза в своей жизни имел удовольствие испытать личную свою власть над собравшейся толпой: то было в дни мятежей. В России есть только один свободный человек – взбунтовавшийся солдат.

....

Николай взошел на трон в тот самый день, когда среди гвардейцев вспыхнуло восстание; получив известие о бунте в войсках, император с императрицей одни спустились в дворцовую церковь и там, преклонив колена на ступенях алтаря, поклялись перед Богом, что умрут как государи, если им не удастся подавить мятеж.

Беда представлялась императору нешуточной: как ему только что сообщили, архиепископ пытался успокоить солдат, но тщетно. Если церковная власть в России терпит неудачу, значит, начались ужасающие беспорядки.

Император осенил себя крестным знамением и вышел к бунтовщикам, дабы усмирить их своим присутствием и спокойной силой своего чела.

Сам он описывал эту сцену в выражениях более скромных, нежели те, какими пользуюсь я сейчас. К несчастью, я позабыл первую часть его рассказа, ибо поначалу был несколько смущен тем неожиданным оборотом, какой приняла наша беседа; повторю ее с того момента, с какого помню.

- Ваше Величество почерпнули силу в истинном ее источнике.

- Я не знал, что буду делать и говорить, меня осенило свыше.

- Не всякого осеняет подобным образом, это еще надо заслужить.

- Я не совершал ничего необыкновенного; я сказал солдатам: "Встать в строй", а когда делал смотр полку, крикнул: "На колени!"

Все повиновались. Минутою раньше я примирился со смертью, и это придало мне силы. Я преисполнен благодарности за свой успех, но не горжусь им, ибо здесь нет никакой моей заслуги.

Вот в каких благородных словах поведал мне император об этой современной трагедии...

Император настолько вошел в свою роль, что престол для него – то же, что сцена для великого актера.

Перед непокорной гвардией он держался столь внушительно, что, говорят, во время его речи, обращенной к войску, один из заговорщиков четырежды приближался к нему, чтобы убить, и четырежды мужество покидало этого несчастного, как кимвра перед Марием.

Знающие люди отнесли мятеж этот на счет влияния тайных обществ, которые вели в России свою работу со времен союзнических кампаний во Франции и частых поездок русских офицеров в Германию.

Я только повторяю то, что здесь говорят, - все это дела темные, и проверить что-либо у меня нет возможности.

Чтобы поднять армию, заговорщики прибегли к смешному обману: был распространен слух, что Николай будто бы узурпировал корону, предназначавшуюся его брату Константину, который, как утверждали, движется на Петербург, дабы с оружием в руках отстоять свои права.

А вот способ, посредством которого бунтовщиков убедили кричать под окнами дворца: "Да здравствует конституция!"

Зачинщики внушили им, что "конституция" – имя супруги Константина, то есть их предполагаемой императрицы. Как видите, представление о долге глубоко укоренилось в сердце солдат, раз подтолкнуть их к неповиновению удалось только с помощью уловки.

На самом деле Константин отказался взойти на престол лишь по слабости: он боялся, что его отравят, вот и вся его философия. Бог и еще, быть может, несколько человек знают, спасся ли он благодаря отречению от опасности, какой думал избегнуть.

Стало быть, обманутые солдаты восстали против своего законного государя во имя законности.

Все отметили, что за все время, пока император находился перед войсками, он ни разу не пустил лошадь в галоп – настолько хладнокровно он держался; однако он был очень бледен. Он впервые испробовал свое могущество, и успех этого испытания покорил его влиянию всю нацию.

......

Вот, что еще мне запомнилось из продолжения нашей беседы.

- Должно быть, Ваше Величество, усмирив мятеж, вернулись во дворец в совсем ином расположении, нежели то, в каком вы его покидали, ибо Ваше Величество не только обеспечили себе престол, но и заручились восхищением всего мира и симпатией всех благородных душ.

- Я об этом не думал; впоследствии поступки мои превознесли сверх всякой меры.

Император не сказал, что, возвратившись к супруге, он увидал, как у нее трясется голова, - от этой нервной болезни ей так и не удалось до конца излечиться.

Дрожь эта еле заметна; она даже проходит вовсе, когда императрица покойна и находится в добром здравии; но едва что-то начинает ее мучить, морально или физически, как недуг проявляется снова и обостряется. Должно быть, этой великодушной женщине нелегко пришлось в борении с тревогой, покуда супруг ее столь отважно шел навстречу ударам убийц.

Когда он вернулся, она, ни слова не говоря, обняла его; однако, приободрив ее, император в свой черед ощутил слабость; став на миг просто человеком, бросился он в объятия одного из самых верных своих слуг, что присутствовал при этой сцене, и воскликнул: "Какое ужасное начало царствования!"

Я обнародую эти обстоятельства; людям безвестным полезно их знать, чтобы поменьше завидовать уделу великих. "

Итак это быласо слов де Кюстина версия Николая Второго о востании 14 декабря 1825 г.

А вот как оно было на самом деле! Это важно знать, хотя бы для того что Николай Первый небыл ни честным ни искренним при общении с де Кюстиным!

Справка: Восстане декабристов 14 декабря 1825 г.

Заговорщики решили воспользоваться сложной юридической ситуацией, сложившейся вокруг прав на престол после смерти Александра I.

С одной стороны, имелся секретный документ, подтверждающий давний отказ от престола следующего за бездетным Александром по старшинству брата, Константина Павловича[5], что давало преимущество следующему брату, крайне непопулярному среди высшей военно-чиновничьей элиты Николаю Павловичу. С другой стороны, ещё до открытия этого документа Николай Павлович под давлением генерал-губернатора Санкт-Петербурга графа М. А. Милорадовича поспешил отказаться от прав на престол в пользу Константина Павловича.

27 ноября  (9 декабря)  1825 года население было приведено к присяге Константину. Формально в России появился новый император, было даже отчеканено несколько монет с его изображением. Константин престола не принимал, но и формально не отказывался от него в качестве императора. Создалось двусмысленное и крайне напряжённое положение междуцарствия. Николай решился объявить себя императором.

На 14 декабря 1825 года была назначена вторая присяга - "переприсяга".

Наступил момент, которого ждали декабристы - смена власти. Члены тайного общества решили выступать, тем более, что на столе у министра уже лежало множество доносов и скоро могли начаться аресты.

Состояние неопределённости длилось очень долго. После повторного отказа Константина Павловича от престола Сенат в результате долгого ночного заседания 13-14 декабря 1825 года признал юридические права на престол Николая Павловича.

Декабристы решили помешать войскам и Сенату принести присягу новому царю. Восставшие войска должны были занять Зимний дворец и Петропавловскую крепость, царскую семью планировалось арестовать и, при определённых обстоятельствах, убить. Для руководства восстанием был избран диктатор - князь Сергей Трубецкой.

После этого планировалось потребовать от Сената опубликовать всенародный Манифест, в котором провозглашалось бы "уничтожение бывшего правления" и учреждение Временного революционного правительства. Его членами предполагалось сделать графа Сперанского и адмирала Мордвинова (позднее они стали членами суда над декабристами).

Депутаты должны были утвердить новый основной закон - конституцию. Если бы Сенат не согласился обнародовать народный манифест, было решено принудить его к этому силой.

Манифест содержал в себе несколько пунктов: учреждение временного революционного правительства, отмену крепостного права, равенство всех перед законом, демократические свободы (прессы, исповеди, труда), введение суда присяжных, введение обязательной военной службы для всех сословий, выборность чиновников, отмена подушной подати.

После этого должен был быть созван Всенародный собор (Учредительное собрание), который должен был решить вопрос о форме правления - конституционная монархия или республика. Во втором случае царская семья должна была бы быть выслана за рубеж[9]. В частности, Рылеев предлагал выслать Николая в Форт-Росс. на Аляске. Сейчас это теритотория США...

Рылеев просил Каховского рано утром 14  (26)  декабря 1825 года проникнуть в Зимний дворец и убить Николая. Каховский сначала согласился, но потом отказался. Через час после отказа Якубович отказался вести матросов Гвардейского экипажа и Измайловский полк на Зимний дворец.

14  (26) декабря офицеры - члены тайного общества ещё затемно были в казармах и вели агитацию среди солдат. К 11 часам утра 14  (26)  декабря 1825 года на Сенатскую площадь офицеры-декабристы вывели около 800 солдат Московского лейб-гвардии полка; позже к ним присоединились части 2-го батальона Гренадерского полка и матросы Гвардейского морского экипажа в количестве не менее 2350 человек[9].

Стоит отметить, что, в отличие от своего брата, Александра I, регулярно получавшего донесения о росте духа вольномыслия в войсках и о направленных против него заговорах, Николай I и не подозревал о существовании тайных армейских обществ. Он был потрясён и подавлен событиями 14  (26) декабря. В своём письме к Николаю I 20 декабря 1825  (1 января 1826)  г. Константин Павлович писал о "добром российском народе"!!!:

"Великий боже, что за события!

Эта сволочь была недовольна, что имеет государем ангела, и составила заговор против него! Чего же им нужно? Это чудовищно, ужасно, покрывает всех, хотя бы и совершенно невинных, даже не помышлявших того, что произошло!"

- Из переписки Николая I и Константина Павловича

Однако за несколько дней до этого Николай был предупреждён о намерениях тайных обществ начальником Главного штаба И. И. Дибичем и декабристом Я. И. Ростовцевым (последний счёл восстание против царя несовместимым с дворянской честью).

(Именно поэтому в первую очередь востаниеизначально потеряло 50% шансов на успех ибо о нем знали и к нему готовились.

Вторые 50% воставшие вотеряли из за отказа Трубецкого статить диктатором,а отказа в убийстве до начала " перприсяги" в Зимнем дворце, самого цесаревича Николая Павловича! -автор)

"Сенаторы уже в 7 часов утра принесли присягу Николаю и провозгласили его императором. Назначенный диктатором Трубецкой не появился. Восставшие полки продолжали стоять на Сенатской площади, пока заговорщики не могли прийти к единому решению о назначении нового руководителя.

Герой Отечественной войны 1812 года, Санкт-Петербургский военный генерал-губернатор, граф Михаил Милорадович, появившись верхом перед солдатами, построившимися в каре, "говорил, что сам охотно желал, чтобы Константин был императором, но что же делать, если он отказался: уверял их, что сам видел новое отречение, и уговаривал поверить ему".

Е. Оболенский, выйдя из рядов восставших, убеждал Милорадовича отъехать, но видя, что тот не обращает на это внимание, легко ранил его штыком в бок. В то же время Каховский выстрелил в генерал-губернатора из пистолета (раненого Милорадовича унесли в казармы, где он в тот же день скончался). Солдат безуспешно пытались привести к повиновению полковник Стюрлер и великий князь Михаил Павлович. Затем восставшими была дважды отбита атака конногвардейцев под предводительством Алексея Орлова.

На площади собралась большая толпа жителей Петербурга и основным настроением этой огромной массы, которая, по свидетельствам современников, исчислялась десятками тысяч человек, было сочувствие восставшим. В Николая и его свиту бросали поленья и камни.

Образовались два "кольца" народа - первое состояло из пришедших раньше, оно окружало каре восставших, а второе кольцо образовалось из пришедших позже - их жандармы уже не пускали на площадь к восставшим, и они стояли позади правительственных войск, окруживших мятежное каре.

Николай, как видно из его дневника, понял опасность этого окружения, которое грозило большими осложнениями.

Он сомневался в своём успехе, "видя, что дело становится весьма важным, и, не предвидя ещё, чем кончится". Было решено подготовить экипажи для членов царской семьи для возможного бегства в Царское Село. Позднее Николай много раз говорил своему брату Михаилу: "Самое удивительное в этой истории - это то, что нас с тобой тогда не пристрелили".

Николай послал для убеждения солдат митрополита Серафима и киевского митрополита Евгения.

Но в ответ, по свидетельству дьякона Прохора Иванова, солдаты стали кричать митрополитам:

"Какой ты митрополит, когда на двух неделях двум императорам присягнул... Не верим вам, пойдите прочь!...".

Митрополиты прервали убеждение солдат, когда на площади появились лейб-гвардии Гренадерский полк и Гвардейский экипаж, под командованием Николая Бестужева и лейтенанта Антона Арбузова.

Но сбор всех восставших войск произошёл лишь спустя два с лишним часа после начала восстания. За час до конца восстания декабристы выбрали нового "диктатора" - князя Оболенского.

Но Николай успел взять инициативу в свои руки и окружение восставших правительственными войсками, более чем вчетверо превосходящими восставших по численности, было уже завершено.

Всего 30 офицеров-декабристов вывели на площадь около 3 000 солдат.

По подсчётам Габаева, против восставших солдат было собрано 9 тысяч штыков пехоты, 3 тысяч сабель кавалерии, итого, не считая вызванных позже артиллеристов (36 орудий), не менее 12 тысяч человек.

Из-за города было вызвано и остановлено на заставах в качестве резерва ещё 7 тысяч штыков пехоты и 22 эскадрона кавалерии, то есть 3 тысячи сабель, то есть всего в резерве стояло на заставах ещё 10 тысяч человек.

Николай боялся наступления темноты, так как более всего он опасался, чтобы "волнение не сообщилось черни", которая могла проявить в темноте активность. Со стороны Адмиралтейского бульвара появилась гвардейская артиллерия под командованием генерала И. Сухозанета.

По каре был сделан залп холостыми зарядами, не произведший эффекта. Тогда Николай приказал стрелять картечью. Первый залп был дан выше рядов мятежных солдат - по "черни" на крыше здания Сената и крышах соседних домов.

На первый залп картечью восставшие отвечали ружейным огнём, но потом под градом картечи началось бегство.

По свидетельству В. И. Штейнгеля: "Можно было этим уже и ограничиться, но Сухозанет сделал ещё несколько выстрелов вдоль узкого Галерного переулка и поперёк Невы к Академии художеств, куда бежали более из толпы любопытных!".

Толпы восставших солдат бросились на невский лёд, чтобы перебраться на Васильевский остров. Михаил Бестужев попытался на льду Невы вновь построить солдат в боевой порядок и идти в наступление на Петропавловскую крепость. Войска построились, но были обстреляны из пушек ядрами. Ядра ударялись об лёд, и он раскалывался, многие тонули"

Вот так Николая Павлович стал императором Николаем Первым! Деспотом и тираном попытавшимся распостранить свою деспотию и на другие западно европейские страны!

Знал ли де Кюстнную подлиную историю востания декабристов 1825 года автору не известно.

Но считаю, что как масону высокой степени посвящения ему безусловно были знакомы все осноные моменты. И поэтому при общении с Николаем Первым он просто разыгривал неведение прикрыв все это дипломатической хитростью.........

Ну и в так же дуще он и пишет и далее:

......

Я как мог постарался скрыть свои переживания, природу которых не дерзнул бы ему раскрыть, а причину – растолковать, и возразил в ответ на его слова о том, что похвалы поведению его во время мятежа преувеличены:

- Одно верно, Ваше Величество: любопытство мое перед приездом в Россию имело среди главных причин желание близко увидеть государя, имеющего столь великую власть над людьми.

- Русские добрый народ, но надобно еще сделаться достойным править ими.

- Ваше Величество постигли лучше любого из своих предшественников, что именно подобает России.

- В России еще существует деспотизм, ибо в нем самая суть моего правления; но он отвечает духу нации.

- Вы останавливаете Россию на пути подражательства, Ваше Величество, и возвращаете к самой себе.

- Я люблю свою страну и, мне кажется, понимаю ее; поверьте, когда невзгоды нашего времени слишком уж донимают меня, я стараюсь забыть о существовании остальной Европы и ищу убежища в глубинах России.

- Дабы припасть к истокам?

- Именно так! Нет человека более русского сердцем, чем я. Скажу вам одну вещь, какой не сказал бы никому другому; но именно вы, я чувствую, поймете меня.

Тут император умолкает и пристально глядит на меня; я, не отвечая ни слова, слушаю, и он продолжает:

- Мне понятна республика, это способ правления ясный и честный, либо по крайней мере может быть таковым; мне понятна абсолютная монархия, ибо я сам возглавляю подобный порядок вещей; но мне непонятна монархия представительная. Это способ правления лживый, мошеннический, продажный, и я скорее отступлю до самого Китая, чем когда-либо соглашусь на него.

- Ваше Величество, я всегда рассматривал представительный способ правления как сделку, неизбежную для некоторых обществ и некоторых эпох; но, подобно всякой сделке, она не решает ни одного вопроса, а только отсрочивает затруднения.

Император, казалось, ждал, что скажу я дальше. Я продолжал:

- Это перемирие, что подписывают демократия и монархия в угоду двум весьма низменным тиранам – страху и корысти; длится оно благодаря гордыне разума, упивающегося красноречием, и тщеславию народа, от которого откупаются словами. В конечном счете это власть аристократии слова, пришедшей на смену аристократии родовой, ибо правят здесь стряпчие.

- В ваших речах много верного, сударь, - произнес император, пожимая мне руку. - Я сам возглавлял представительную монархию (это он имел в виде Речь Посполитую- автор) осп,и в мире знают, чего мне стоило нежелание подчиниться требованиям этого гнусногоспособа правления (я цитирую дословно).

Покупать голоса, развращать чужую совесть, соблазнять одних, дабы обмануть других, - я презрел все эти уловки, ибо они равно унизительны и для тех, кто повинуется, и для того, кто повелевает; я дорого заплатил за свои труды и искренность, но, слава Богу, навсегда покончил с этой ненавистной политической машиной. Больше я никогда не буду конституционным монархом.

Я слишком нуждаюсь в том, чтобы высказывать откровенно свои мысли, и потому никогда не соглашусь править каким бы то ни было народом посредством хитрости и интриг.

......

Повторяю, истинные его мотивы мне неизвестны; знаю одно: в тот вечер, стоило мне оказаться на пути его следования или даже в уединенном углу залы, где он находился, как он подзывал меня к себе для беседы.

Приметив, что я возвращаюсь в бальную залу, он спросил:

- Что делали вы нынче утром?

- Ваше Величество, я осмотрел кабинет естественной истории и знаменитого сибирского мамонта.

- Такого творения природы нет больше нигде в мире.

- Да, Ваше Величество; в России есть много вещей, каких не найдешь больше нигде.

- Вы мне льстите.

- Я слишком чту вас, Ваше Величество, чтобы осмелиться вам льстить, однако уже и не боюсь вас так, как прежде, и высказываю бесхитростно свои мысли, даже когда правда походит на комплимент.

- Ваш комплимент, сударь, весьма тонкий; иностранцы нас балуют.

- Вам, Ваше Величество, было угодно, чтобы я в беседе с вами чувствовал себя непринужденно, и вам это удалось, как удается все, что вы предпринимаете; вы излечили меня от природной робости, по крайней мере на время. Я вынужден был избегать любого намека на главные политические интересы сегодняшнего дня, а потому мне хотелось вернуться к теме, занимавшей меня во всяком случае не меньше, и я добавил:

- Всякий раз, как Ваше Величество дозволяет мне приблизиться, я на себе испытываю власть, что повергла врагов к вашим стопам в день вашего восхождения на престол.

- В вашей стране питают против нас предубеждение, и его победить труднее, чем страсти взбунтовавшихся солдат.

- На вас смотрят слишком издалека; когда бы французы узнали Ваше Величество поближе, то лучше бы вас и оценили; у нас, как и здесь, нашлось бы множество ваших почитателей. Начало царствования уже принесло Вашему Величеству заслуженную славу; во времена холеры поднялись вы столь же высоко, и даже выше, ибо в продолжение этого второго бунта выказали то же всевластие, но смягченное благороднейшей приверженностью к человечности; в минуты опасности силы никогда не изменяют вам.

- Вы воскрешаете в моей памяти мгновения, что были, конечно, прекраснейшими в моей жизни; однако мне они показались самыми ужасными.

- Понимаю, Ваше Величество; чтобы обуздать естество в себе и в других, нужно совершить усилие...

- И усилие страшное, - перебил император с выражением, поразившим меня, - причем последствия его ощущаешь позже.

- Да; но зато вы явили истинное величие.

- Я не являл величия, я всего лишь занимался своим ремеслом; в подобных обстоятельствах никто не может предугадать, что он скажет. Бросаешься навстречу опасности, не задаваясь вопросом, как ее одолеть.

- Господь осенил вас, Ваше Величество; и когда бы возможно было сравнить две столь несхожие вещи, как поэзию и управление государством, то я бы сказал, что вы действовали так же, как поэты слагают песни, - внимая гласу свыше.

- В моих действиях не было ничего поэтического.

Сравнение мое, я заметил, показалось не слишком лестным, ибо слово "поэт" было понято не в том смысле, какой оно имеет в латыни; при дворе принято рассматривать поэзию как игру ума; чтобы доказать, что она есть чистейший и живейший свет души, пришлось бы затеять спор;

я предпочел промолчать – но императору, видно, не хотелось оставлять меня в сожалениях о том, что я мог ему не угодить, и он еще долго удерживал меня при себе, к великому удивлению двора;

с чарующей добротой он вновь обратился ко мне:

- Каков же окончательный план вашего путешествия?

- После празднества в Петергофе я рассчитываю ехать в Москву, Ваше Величество, оттуда отправлюсь взглянуть на ярмарку в Нижнем, но так, чтобы успеть вернуться в Москву еще до прибытия Вашего Величества.

- Тем лучше, мне было бы весьма приятно, если бы вы ознакомились во всех подробностях с работами, какие я веду в Кремле: тамошние покои были слишком малы; я возвожу другие, более подобающие, и сам объясню вам свой замысел касательно преобразования этого участка Москвы – в ней мы видим колыбель империи.

Но вы не должны терять время, ведь вам предстоит одолеть необъятные пространства; расстояния – вот бич России.

- Не стоит сетовать на них, Ваше Величество; это рамы, в которые только предстоит вставить картины; в других местах людям недостает земли, у вас же ее всегда будет в достатке.

- Мне недостает времени.

- За вами будущее.

- Меня обвиняют во властолюбии – но так может говорить лишь тот, кто совсем меня не знает! я не только не желаю еще расширять нашу территорию, но, напротив, хотел бы сплотить вокруг себя население всей России.

Нищета и варварство – вот единственные враги, над которыми мне хочется одерживать победы; дать русским более достойный удел для меня важнее, чем приумножить мои владения.

Если бы вы только знали, как добр русский народ! сколько в нем кротости, как он любезен и учтив от природы!... Вы сами это увидите в Петергофе; но мне бы особенно хотелось показать вам его здесь первого января.

Затем, возвращаясь к своей излюбленной теме, он продолжал:

- Но стать достойным того, чтобы править подобной нацией, не так легко.

- Ваше Величество успели уже много сделать для России.

- Иногда я боюсь, что сделал не все, что в моих силах. Христианские эти слова, исторгнутые из глубины сердца, до слез тронули меня; впечатление, произведенное ими, было тем большим, что я говорил про себя: император проницательней, чем я, и если бы слова его продиктованы были каким бы то ни было интересом, он бы почувствовал, что произносить их не нужно.

Значит, он попросту выказал передо мною прекрасное, благородное чувство- сомнения, терзающие совестливого государя. Сей вопль человечности, исходящий из души, которую все, казалось бы, должно было исполнить гордыни, внезапно привел меня в умиление.

Мы беседовали на людях, и я постарался не показать своего волнения; но император, отвечающий не столько на речи людей, сколько на их мысли (силой прозорливости и держится главным образом обаяние его речей, действенность его воли), заметил произведенное им впечатление, которое я пытался скрыть, и, прежде чем удалиться, подошел ко мне, взял дружелюбно за руку и пожал ее, сказав: "До свидания".

Император – единственный человек во всей империи, с кем можно говорить, не боясь доносчиков; к тому же до сей поры он единственный, в ком встретил я естественные чувства и от кого услышал искренние речи.

Если бы я жил в этой стране и мне нужно было что-то держать в тайне, я бы первым делом пошел и доверил свою тайну ему.

Скажу, не заботясь о престиже и требованиях этикета, без всякой лести: он представляется мне одним из первых людей России. По правде говоря, никто другой не удостоил меня такой же откровенности, с какой беседовал со мною император.

Благодаря частым прилюдным беседам с государем я свел здесь знакомство со многими людьми, как известными мне прежде, так и неизвестными.

Многие особы из тех, с кем я встречался в других местах, теперь, увидав, что я сделался предметом особенного расположения со стороны повелителя, кидаются мне на шею; особы эти, заметьте, из первых при дворе, но таково уж обыкновение людей светских, и особенно состоящих при должности, - они скупятся на все, кроме тщеславных расчетов.

Чтобы жить при дворе и сохранять при этом чувства более высокие, нежели у черни, надобно быть одаренным благороднейшей душой; а благородные души редки.

Не устану повторять: в России нет знати, ибо нет независимых характеров; число избранных душ, составляющих исключение, слишком мало, чтобы высший свет следовал их побуждениям; человека делает независимым не столько богатство или хитростью достигнутое положение, сколько гордость, какую внушает высокое происхождение; а без независимости нет и знати.

Эта страна, столь отличная от нашей во многих отношениях, в одном все же походит на Францию: в ней отсутствует общественная иерархия.

Благодаря этой прорехе политического устройства в России, как и во Франции, существует всеобщее равенство; поэтому и в одной, и в другой стране основная масса людей испытывает беспокойство ума – у нас ее волнение громогласно, в России же политические страсти все направлены в одну точку.

Во Франции кто угодно может достигнуть всего, если начнет с трибуны; в России – если начнет с двора; последний холоп, коли он сумеет угодить повелителю, назавтра может стать первым лицом после императора.

Как у нас в стране стремление к популярности производит дивные метаморфозы, так и здесь милость сего божества – приманка, ради которой честолюбцы совершают настоящие чудеса.

В Петербурге становятся законченными льстецами, как в Париже – несравненными ораторами.

Какой дар наблюдательности явили русские придворные, обнаружив, что один из способов понравиться императору – это разгуливать зимой по петербургским улицам без сюртука! Сия героическая лесть, обращенная прямо – к погоде, а косвенно – к повелителю, стоила жизни не одному честолюбцу.

Но честолюбец – сказано слишком сильно, ибо здесь льстят бескорыстно. Как вы понимаете, в стране, где принято угождать подобным образом, не угодить легко.

Две фанатические страсти, простонародная гордыня и рабское самоотречение царедворца, схожи между собою сильнее, нежели представляется с виду, и творят чудеса: первая возносит слово до высот истинного красноречия, вторая дарует силу молчания; но обе влекутся к единой цели.

И оттого умы под гнетом безграничного деспотизма пребывают в таком же волнении и терзаниях, как и при республике, с той лишь разницей, что при автократии молчаливое беспокойство подданных ведет к глубокой душевной смуте, ибо честолюбец, желающий преуспеть при абсолютистском способе правления, вынужден таить свою страсть.

У нас, чтобы жертвы пошли на пользу, они должны быть публичными; здесь же, напротив, о них никто не должен знать. Самодержец никого так не ненавидит, как подданного, который открыто ему предан; всякое усердие, выходящее за рамки слепого, рабского повиновения, для него несносно и подозрительно; ведь исключения открывают врата для притязаний, притязания превращаются в права, а подданный, полагающий, будто у него есть права, в глазах деспота – бунтовщик.

.........

Нужно приехать в Россию, чтобы воочию увидеть результат этого ужасающего соединения европейского ума и науки с духом Азии; я нахожу союз этот тем более страшным, что продлиться он может еще долго, ибо страсти, которые в иных странах губят людей, заставляя их слишком много болтать, - честолюбие и страх, здесь порождают молчание.

Из насильственного молчания этого возникает невольное спокойствие, внешний порядок, более прочный и жуткий, чем любая анархия, ибо, повторяю, недуг, им вызванный, кажется вечным......

(конец ч.8)










© 2007 - 2012, Народна правда
© 2007, УРА-Інтернет – дизайн і програмування

Передрук матеріалів дозволяється тільки за умови посилання на "Народну правду" та зазначення автора. Використання фотоматеріалів із розділу "Фото" – тільки за згодою автора.
"Народна правда" не несе відповідальності за зміст матеріалів, опублікованих авторами.

Технічна підтримка: techsupport@pravda.com.ua