Пошук на сайті:
Знайти



Народні блоги

Додати стрічку статей сайту до свого iGoogle
Останні публікації

Маркиз Астольф де Кюстин и его путешествие по России ч.3


0
Рейтинг
0


Голосів "за"
0

Голосів "проти"
0

Критический разбор книги...

Маркиз Астольф де Кюстин и его путешествие по России ч.3
ч.3

Прибытие в Санкт-Петербург

Продолжаем наше повествование. В предыдущей части этой работы мы остановились на том факте, что де Кюстин уже изначально находился под тайным наблюдением российской тайной полиции и для его сопровождения в России и контроля за его поведением к нему были приставлены два агента политического сыска: Козловски и Греч.

Но и наш главный герой де Кюстин был как говорится теперь "не лох" и прекрасно владел правилами конспирации и развед. допросов очевидно привитых ему во Франции в масонской среде и посему он легко переиграл своих контрагентов. А как он это сделал видно из его слов:

"Самое забавное, что во время нашего недолгого плавания мне постоянно приходилось защищать Россию от князя К***. Суждения мои, которые я высказывал совершенно бескорыстно, исключительно из любви к истине, расположили ко мне всех русских, присутствовавших при наших беседах. Что же до любезного князя К***, то откровенность его суждений об отечестве доказывает мне, что и в России находятся люди, осмеливающиеся бесстрашно высказывать собственное мнение.

Когда я поделился с ним этой мыслью, он отвечал мне:

"Я не русский!!!" Странное притязание!... Русский или не русский, он говорит то, что думает; ему это дозволяют потому, что он занимал высокие посты, промотал два состояния и злоупотребил милостями нескольких монархов, потому, что он беден, стар, болен и пользуется покровительством некоей особы, принадлежащей к императорской фамилии и твердо знающей, что острый ум – вещь опасная.

Вдобавок, чтобы избежать Сибири, князь, по его словам, пишет мемуары, которые, том за томом, оставляет во Франции.

Император боится гласности так же сильно, как Россия боится императора.

Я слушаю князя К*** с неизменным вниманием, которого он бесспорно заслуживает; я нахожу, что рассказы его чрезвычайно занимательны, но часто вступаю с ним в спор.

Меня поражает неумеренная тревога русских касательно мнения, какое может составить о них чужестранец; невозможно выказать меньше независимости; русские только и думают, что о впечатлении, которое произведет их страна на стороннего наблюдателя.

Что сталось бы с немцами, англичанами, французами, со всеми европейскими народами, опустись они до подобного ребячества?

Если эпиграммы князя К*** возмущают его соотечественников, то не столько оттого, что всерьез оскорбляют их достоинство, сколько оттого, что могут повлиять на меня, а я в их глазах – важная персона, ибо, как они слышали, сочиняю путевые заметки.

"Не вздумайте составить мнение о России по рассказам этого скверного русского, не вздумайте поверить его россказням, он просто старается блеснуть французским остроумием на наш счет, на деле же вовсе не думает того, что говорит".

Вот что шепчут мне попутчики десять раз на дню. Ум мой уподобляется сокровищнице, из которой каждый надеется извлечь себе поживу, поэтому к концу дня мои бедные мысли начинают путаться и я решительно теряюсь; это-то и нравится русским; когда мы перестаем понимать, что говорить и думать об их стране, они торжествуют.

Мне кажется, что они согласились бы стать еще более злыми и дикими, чем они есть, лишь бы их считали более добрыми и цивилизованными.

Я не люблю людей, так мало дорожащих истиной; цивилизация – не мода и не уловка, это сила, приносящая пользу, корень, рождающий ствол, на котором вырастают цветы и плоды.

"Во всяком случае, вы не станете называть нас "северными варварами", как делают ваши соотечественники..."

Вот что они говорят мне всякий раз, когда видят, что какой-нибудь любопытный случай или народная мелодия, какой-нибудь рассказ о патриотическом подвиге русского, о его благородном и поэтическом движении души позабавили или растрогали меня.

Я отвечаю на все подобные фразы ни к чему не обязывающими комплиментами, а сам думаю, что скорее предпочел бы иметь дело с северными варварами, нежели с обезьянами, подражающими жителям Юга.

От первобытной дикости избавиться можно, от мании же казаться тем, чем ты не являешься, излечиться нельзя.

Во время плавания некий русский ученый, грамматист, переводчик многих немецких сочинений, преподаватель какого-то училища, изо всех сил старался сблизиться со мной.

Он объездил всю Европу и возвращается в Россию, намереваясь, как он говорит, познакомить соотечественников со всем полезным, чем богата современная западная мысль.

Вольность его речей насторожила меня; это не блистательная независимость князя К***, но продуманный, расчетливый либерализм, главная цель которого – развязать язык собеседнику.

Я уверен, что ученых такого рода немало вблизи русских границ – на любекских постоялых дворах, на борту пароходов и даже в Гавре, где теперь, благодаря морским рейсам по Северному и Балтийскому морям, также проходит граница с Московией.

От меня этот человек толку не добился.

Он в первую голову желал выяснить, собираюсь ли я описывать свое путешествие, и настойчиво предлагал мне свою помощь.

Я не стал его расспрашивать; сдержанность моя немного удивила, но и обрадовала его, и он расстался со мной в уверенности, что я "путешествую исключительно для собственного удовольствия и не намерен в этот раз публиковать рассказ о путешествии, которое будет столь коротким, что у меня недостанет времени запастись любопытными для публики впечатлениями".

Я заверял его в этом и прямо и намеками, так что в конце концов он, кажется, успокоился.

Но если его тревога улеглась, то моя пробудилась. Начни я в самом деле вести записи, я наверняка вызову подозрения у проницательнейшего в мире правительства, располагающего превосходнейшими шпионами.

Приятного в этом мало; итак, придется прятать свои письма, молчать и не подавать виду, что я догадываюсь о слежке; открытое лицо – надежнейшая из масок.

Петербург, 10 июля 1839 года

" На подступах к Кронштадту, подводной крепости, которой русские по праву гордятся, Финский залив внезапно оживляется: величественные суда императорского флота бороздят его по всем направлениям; полгода этот флот проводит в гавани, вмерзнув в лед, а в течение трех летних месяцев гардемарины учатся судовождению в Балтийском море.

Так молодежь углубляет свои познания в те редкие дни, когда солнце проливает свой свет на эти края.

До тех пор, пока мы не приблизились к Кронштадту, мы вовсе не встречали кораблей, и лишь время от времени вдали показывались редкие торговые парусники или еще более редкие пироскафы.

Тусклые, пустынные воды Балтийского моря омывают столь же пустынные берега: климат здесь суровый и неблагоприятный для людей. Бесплодная суша и холодное море, печальные просторы земли и неба – все здесь леденит душу странника.

Ступив на этот малопривлекательный берег, путешественник тотчас испытывает желание его покинуть; со вздохом вспоминает он слова, которые сказал императрице Екатерине, жаловавшейся на недуги, порожденные петербургским климатом, один из ее фаворитов:

"Господь, сударыня, не виноват в том, что люди имели дерзость построить столицу великой империи в отечестве волков и медведей!"

Спутники мои с гордостью поведали мне о недавних успехах русского флота.

Я восхищаюсь этим чудом, хотя и не придаю ему такого значения, как они.

Оно – плод дела, а вернее, безделья императора Николая.

Сей монарх забавы ради воплощает в жизнь заветную мечту Петра I, но, как бы могуществен ни был человек, рано или поздно ему придется признать, что природа сильнее любого смертного.

Покуда Россия не выйдет из пределов, положенных ей природой, русский флот останется игрушкой императоров – и не более!...

Мне объяснили, что во время морских учений самые юные моряки плавают вблизи кронштадтских берегов, самые же опытные осмеливаются доходить до Риги, а иной раз даже до Копенгагена.

Да что там говорить! два русских корабля, - управляемые, вне всякого сомнения, иностранцами, - уже совершили или готовятся совершить кругосветное путешествие!

Несмотря на подобострастную гордость, с которой русские расхваливали мне чудеса, творимые волею их монарха, пожелавшего иметь собственный флот и обзаведшегося таковым, мне очень скоро наскучили их похвальбы: ведь я уже знал, что все представшие нашим взорам корабли – учебные.

Мне показалось, что я попал в школу, и вид залива, превращенного в класс, внушил мне неизъяснимую печаль.

Перемещения кораблей, не вызванные никакой необходимостью, не преследующие ни военных, ни коммерческих целей, показались мне обычным парадом.

Меж тем одному Господу – да еще русским – известно, велико ли удовольствие присутствовать на параде!...

В России любовь к смотрам не знает границ: должно же было случиться так, что при въезде в пределы этой империи мне пришлось присутствовать при морском смотре?!

Это вовсе не смешно: ребячество в таких размерах кажется мне ужасным; это чудовищная вещь, возможная лишь при тирании и являющаяся, пожалуй, одним из отвратительнейших ее проявлений!...

Во всех странах, кроме тех, где царит абсолютный деспотизм, люди совершают великие усилия, дабы достичь великой цели: лишь народы, слепо повинующиеся самодержцу, идут по его приказу на огромные жертвы ради ничтожных результатов.

Итак, зрелище русского флота, вышедшего в море на потеху царю, гордость его льстецов и маневры его юных подданных на подступах к столице – все это произвело на меня самое тяжелое впечатление.

За школьными упражнениями я разглядел железную волю, употребленную впустую и угнетающую людей из-за невозможности покорить стихии.

В кораблях, которые через несколько зим придут в негодность, так и не успев послужить для настоящего дела, я увидел не символ великой и могучей державы, но повод для бесполезного пролития народного пота.

Самый грозный враг этого военного флота – лед, почти на полгода сковывающий воды: каждую осень, после трехмесячных учений, юноши возвращаются в свои клетки, игрушку убирают в коробку, а имперские финансы терпят поражение за поражением от мороза.

Лорд Дарем сказал самому императору с откровенностью, задевшей чувствительнейшую струну во властолюбивом сердце русского самодержца:

"Русские военные корабли – игрушки русского императора".

Что до меня, то это колоссальное ребячество не внушает мне ни малейшего расположения к тому, что мне предстоит увидеть в пределах Российской империи.

Подплывать к Петербургу с восхищением может лишь тот, кто не подплывал по Темзе к Лондону: там царит жизнь, здесь- смерть. Англичане, делающиеся поэтами, когда речь заходит о море, называют свои военные суда полководцами.

Русским никогда не придет на мысль назвать так свои парадные корабли.

Немые рабы капризного хозяина, деревянные угодники, эти несчастные суда – не полководцы, а царедворцы, точное подобие евнухов из сераля, инвалиды имперского флота.

Эта импровизация деспота не только не вселяет в мою душу ожидаемого восхищения, но, напротив, исполняет меня некоего страха – страха не перед войной, но перед тиранией.

Бесполезный флот Николая I напоминает мне обо всех бесчеловечных деяниях Петра Великого, вобравшего в себя черты всех древних и новых русских монархов... и я спрашиваю себя: куда я еду? что такое Россия?

Россия – страна, где великие дела творятся ради жалких результатов... Мне нечего там делать!...

...

Русские беспрестанно твердят мне, что, прежде чем высказывать суждения об их родине, следует провести в России по крайней мере два года, ибо это – страна, которую очень трудно понять.

Однако осторожность и терпение – добродетели, необходимые для путешественников, ученых или для тех, кто жаждет прославить себя книгами тщательно отделанными, что же до меня, то я боюсь сочинений, написанных с трудом, ибо читаются они также с трудом; мое решение твердо: я не стану отделывать свой дневник. До сих пор я писал только для вас и для себя.

Теперь мы прервем повествование де Кюстина и вникнем в вопрос о Балтийском флоте Российской империи по состоянию на 1839 год чтобы выяснить был ли прав в свих оценках наш критик.

Император Николай I на протяжении всего пребывания на престоле (1825-1855) уделял флоту гораздо больше внимания, чем его предшественник.

Крупный историк начала XX века Е.И.Аренс сравнивал флот в период царствования Николая I с эпохой возрождения времени Екатерины II, называя этот этап переломом в жизни флота, его нравственным и материальным подъемом.

Сразу после восшествия на престол Николая I опального, но безумно популярного Сенявина вернули на службу в военно-морской флот и назначили командующим Балтийским флотом.

По восшествии на престол Николаем I был учрежден Комитет образования флота, стратегической задачей которого стала разработка и осуществление новой судостроительной программы.

Согласно заложенной в общей схеме концепции, России предназначалась роль третьей по силе морской державы после Англии и Франции. К выполнению намеченных тактических целей Николай I приказал приступить безотлагательно.

К первичным задачам относилось: подробное исследование состояния русского флота; его количественного состава, верфей и портов; разработка штата судов флота, реорганизация структурной части и системы управления флотом, началось улучшение оборудования адмиралтейств, был учрежден корпус корабельных инженеров.

Ввиду отказа Турции предоставить Греции автономию и для прекращения ужасного геноцида греков, Россия, Англия и Франция в 1827 г. решили провести совместную военно-морскую демонстрацию у турецких берегов. К Архипелагу была поташ с Балтики эскадра в составе 4 линейных кораблей, 4 фрегатов, 1 корвета и 4 бригов.

Ею командовал контр-адмирал Л.П. Гейден. Соединившись с английской эскадрой вице-адмирала Э. Кондрингтона (Sir Edward Codrington) (3 линкора, 4 фрегата и 2 брига) и французской контр-адмирала Де-Реньи (Henri de Rigny) (3 линкора, 2 фрегата и 2 брига) у о.Занте, корабли подошли к Наваринской бухте.

20 октября 1827 г. здесь произошло сражение с объединенным турецко-египетским флотом, которым командовали Тахир-паша (Tahir Pasa) и Мухаррем-бей (Moharram Bei) (3 линкора, 17 фрегатов, 19 корветов и 28 бригов).

Русско-англо-французская эскадра имела 1298 орудий, у объединенного турецко-египетско-тунисского флота – 2224 орудия.

Оно продолжалось около четырех часов и закончилось уничтожением всего турецко-египетского флота. Союзники не потеряли ни одного корабля.

Их потери убитыми и ранеными составили около 800 чел.

Но все это хорошо, а надо было и учитывать, что срок службы кораблей русского флота, заложенных в последние годы царствования Александра, был чрезвычайно коротким и составлял менее 10 лет, в то время как корабли английского и французского флота, примерно такого же периода постройки и даже более ранние, принимали участие в Крымской войне 1853-1856 годов.

Главный адмирал Николая Первого – Лазаев умер в 1831 году и дела по строительству и организации, что Балтийского флота что Черноморского пошли не так как их задумал Николай Первый.

Посему по состоянию на 1839 г. когда корабли Балтийского флота увидел де Кюстрин то большинство их них уже устарели и действтельно использовались в летнее время как учебные корабли попутно принимавшие участие в венно-морских парадах!

Но и через 15 лет после посещения России де Кюстиным когда началась Крымская война в ходе которой Балтийский флот набравший по сравнению с 1839 г. значительно больших сил все же в отрытый бой не вступил и все действия флота свелись к пассивной обороне Петербурга и Кронштадта.

Вот сухие факты: К началу военных действий на Балтике летом 1854 г. русский Балтийский флот базировался на Кронштадт и Свеаборг. В Кронштадте были сосредоточены основные силы флота – 1 -я и 2-я дивизии, – а также часть боевых судов 3-й дивизии. В Свеаборге находились остальные суда 3-й дивизии и отряд шхерной флотилии. Береговые укрепления Кронштадта и Свеаборга были приведены в боевую готовность в начале апреля 1854 г.

Английский флот под флагом адмирала Нэпира появился в водах Балтики в марте 1854 г...

Спустя два месяца к Нэпиру присоединилась французская эскадра вице-адмирала Персеваля-Дешена с многотысячным отрядом десантных войск. В состав англо-французского флота входили 26 парусных и 41 паровое судно. В числе паровых судов было 14 винтовых линейных кораблей, 10 фрегатов и корветов, 17 пароходо-фрегатов.

Соединенная англо-французская эскадра имела 3 450 орудий, т. е. по артиллерийскому вооружению превосходила весь русский Балтийский флот.

В условиях явного превосходства противника как по числу паровых судов, так и по артиллерийскому вооружению на русский Балтийский флот была возложена задача обороны столицы и своих военно-морских баз.

Основная цель соединенного флота противника заключалась в уничтожении Кронштадта и прорыве к Петербургу. В директиве французского морского министра вице-адмиралу Персевалю-Дешену прямо указывалось, что он обязан сообщать в Париж "все сведения о возможности подхода к Петербургу, чтобы нанести по этой столице большой удар.

Эта операция должна быть одной из самых первых и интересных для нас...". Аналогичные указания были даны и английским Адмиралтейством адмиралу Нэпиру. Но она не была достигнута из за разведывание Россией оборонительных работ когда впервые практически примененным в боевых условиях, явились мины.

Постановки минных заграждений начались на Балтике в 1854 г. Мины были поставлены у Кронштадта, Ревеля, Свеаборга, Динамюнде и в других районах.

Только у Свеаборга было поставлено 1 000 гальванических и ударных мин, что свидетельствовало о широких масштабах боевого применения этого нового оружия флота. Что значительно сковало десвия врага и неповолило начать штурм Кронштаддта.

В июле 1854 г. начал осаду Бомарзунда – русской крепости на Аландских островах, имевшей двухтысячный гарнизон при 112 орудиях. Более трех недель соединенному англо-французскому флоту потребовалось для овладения крепостью.

Корабли противника выпустили по Бомарзунду свыше 120 000 снарядов, высадили 11-тысячный десант и только после этого овладели Бомарзундом.

Весной 1855 г. англо-французский флот вновь появился в Финском заливе. На этот раз английский адмирал Дондас и французский адмирал Пено имели в своем распоряжении соединенную эскадру в составе более 100 вымпелов.

Лишь в июле 1855 г. противник решил нанести сравнительно крупный удар по Свеаборгу, сосредоточив здесь все свои силы. Противник выпустил по городу около 20 тысяч снарядов, однако обстрел велся с дальних дистанций, и укрепления крепости пострадали незначительно. После двухдневной бомбардировки противник не решился на штурм русских укреплений и отступил от Свеаборга.

Русский флот в кампанию 1855 г. вновь использовал на Балтике минное оружие.

В июне 1855 г. отряд английских и французских паровых судов, производивший рекогносцировку в районе Кронштадта, попал на минные заграждения, поставленные русскими моряками с целью защиты крепости. На русских минах подорвались четыре паровых судна противника.

Это был первый случай успешного боевого применения минного оружия. После подрыва своих судов на минах англо-французский флот был парализован в своих действиях и не решался активно действовать на Балтике вплоть до окончания войны.

А мы можем констатировать,что если бы не минные поля то погиб бы и весь Балтийский флот как ранее Черноморский в осажденном Севастополе!

И отсюда и напрашивается и однозначный вывод,что прав был де Кюстрин критикуя в свое время российский флот и называя его "игрушкой императора Николая Первого"!

Ну а закончив отступление мы возвращаемся к нити нашего повествования!!!

Российская таможня. Два " шмона".

"Я боялся русской таможни, но меня уверяют, что никто не станет покушаться на мою чернильницу. Вдобавок, чтобы нарисовать Россию такой, какой она предстала передо мной при первом знакомстве, и, согласно моим привычкам, высказать всю правду, невзирая на последствия, пришлось бы, я чувствую, рубить сплеча, а для этого я слишком ленив.

Кронштадт с его лесом мачт, подземными постройками и гранитными набережными вносит приятное разнообразие в грезы странника, прибывшего, подобно мне, в эти неблагодарные края в поисках живописных зрелищ.

Мне не довелось еще видеть большого города, чьи окрестности были бы так безрадостны, как берега Невы.

Римская кампанья пустынна, но сколько прелестных уголков, сколько памятных мест, сколько света, блеска, поэзии и, с позволения сказать, сколько страстей одухотворяют эту древнюю землю!

К Петербургу же приближаешься по водной пустыне, окаймленной пустыней торфяной: море, суша, небо – все сливается воедино, все напоминает зеркало, но зеркало столь тусклое и блеклое, что в нем не отражается ровно ничего.

Несколько убогих лодок с рыбаками, грязными, словно эскимосы, несколько кораблей, тянущих за собой длинные плоты бревен для строительства имперского флота, несколько паровых пакетботов, по большей части построенных и управляемых чужестранцами, - вот и все, что оживляет здешний пейзаж; таким образом, ничто не отвлекало меня от мрачных мыслей.

Таковы окрестности Петербурга; неужели Петр Великий не расчел, что строительство города в этом краю противно законам природы и действительным нуждам великого народа?

Море любой ценой: вот о чем он пекся!!! Странная идея – основать столицу славянской империи на финской земле, перед лицом шведов!

Сколько бы Петр Великий ни говорил, что хотел просто-напросто увеличить число российских портов, он, если был так гениален, как о нем говорят, обязан был предвидеть последствия своей затеи; и я уверен, что он их предвидел.

Политика и, как ни печально, мстительность царя, чье самолюбие было оскорблено независимостью древней Москвы, – вот что решило судьбу России. Россия подобна могучему человеку, которому нечем дышать; ей недостает выходов к морю.

Петр I посулил таковые и открыл ей путь в Финский залив, не подумав о том, что море, скованное льдом восемь месяцев в году, - не чета другим морям.

Однако для русских слова важнее реальности.

Как ни поразительны были старания Петра I, его подданных и преемников, они увенчались не чем иным, как созданием мало пригодного для жизни города, у которого Нева стремится отвоевать землю всякий раз, когда ветер начинает дуть со стороны залива, и который люди мечтают покинуть сразу после того, как завоевания на юге дадут им такую возможность. Бивуак же мог бы обойтись без гранитных набережных.

Кронштадт- плоский остров посреди Финского залива; Эта морская крепость поднимается над морем ровно настолько, насколько нужно, чтобы преградить путь вражеским кораблям, если они двинутся на Петербург.

Ее темницы и башни расположены по большей части ниже уровня моря. Кронштадтская артиллерия размещена, по словам русских, с большим искусством; достаточно одного залпа, и все море окажется вспаханным снарядами; по приказу императора град ядер обрушится на всякого противника, который попытается приблизиться к Кронштадту, так что крепость эта слывет неприступной.

Я, впрочем, не знаю, оба ли водных прохода вдоль острова окажутся при обороне под обстрелом; русские, у которых я пытался это выяснить, не пожелали удовлетворить мое любопытство.

Чтобы дать ответ на этот вопрос, следовало бы рассчитать дальность и направление полета ядер и измерить расстояние от острова до суши. Хоть я и недавно имею дело с русскими, но опыт подсказывает мне, что не следует доверять их неумеренной похвальбе, вдохновленной чересчур ревностным служением верховному правителю.

Национальная гордость, на мой взгляд, приличествует лишь народам свободным.

Когда я вижу людей, надменных из подобострастия, причина внушает мне ненависть к следствию; в основе всего этого тщеславия – страх, говорю я себе; в основе всего этого величия – ловко скрытая низость.

Открытие это исполняет меня неприязни...

............

Мы бросили якорь перед безмолвной крепостью; прошло немало времени, прежде чем пробудилась и явилась на борт целая армия чиновников: полицмейстеры, таможенные смотрители со своими помощниками и, наконец, сам начальник таможни; этот важный барин счел себя обязанным посетить нас, дабы оказать честь прибывшим на борту "Николая I" славным русским путешественникам.

Он имел продолжительную беседу с князьями и княгинями, возвращающимися в Петербург.

Разговор велся по-русски, возможно, оттого, что касался западноевропейской политики, когда же дело дошло до сложностей с высадкой на берег, до необходимости расстаться с каретами и пересесть на другое судно, собеседники пустили в ход французский.

Пакетбот, делающий рейсы до Травемюнде, имеет слишком большую осадку и не может войти в Неву; он с крупным грузом на борту остается в Кронштадте, пассажиры же добираются до Петербурга на скверном грязном пароходишке. Нам позволено взять с собой на борт этого нового судна самый легкий багаж, но лишь после досмотра, который произведут кронштадтские чиновники.

.........

Русские князья проходили таможенный досмотр наравне со мной, простым чужестранцем; поначалу подобное равенство пришлось мне по душе, однако в Петербурге чиновники разобрались с ними в три минуты, меня же не отпускали в течение трех часов.

Привилегии, на время укрывшиеся под прозрачным покровом деспотической власти, вновь предстали предо мной, и явление это неприятно меня поразило.

Обилие ненужных предосторожностей дает работу массе мелких чиновников; каждый из них выполняет свои обязанности с видом педантическим, строгим и важным, призванным внушать уважение к бессмысленнейшему из занятий; он не удостаивает вас ни единым словом, но на лице его вы читаете:

"Дайте мне дорогу, я – составная часть огромной государственной машины". Эта составная часть, действующая не по своей воле, подобна винтику часового механизма – и вот что в России именуют человеком! Вид этих людей, по доброй воле превратившихся в автоматы, испугал меня; в личности, низведенной до состояния машины, есть что-то сверхъестественное.

Если в странах, где техника ушла далеко вперед, люди умеют вдохнуть душу в дерево и металл, то в странах деспотических они сами превращаются в деревяшки; я не в силах понять, на что им рассудок, при мысли же о том давлении, которому пришлось подвергнуть существа, наделенные разумом, дабы превратить их в неодушевленные предметы, мне становится не по себе; в Англии я боялся машин, в России жалею людей.

Там творениям человека недоставало лишь дара речи, здесь дар речи оказывается совершенно излишним для творений государства.

Впрочем, эти машины, обремененные душой, чудовищно вежливы; видно, что их с пеленок приучали к соблюдению приличий, как приучают других к владению оружием, но кому нужна обходительность по приказу?

Сколько бы ни старались деспоты, всякий поступок человека осмыслен, только если освящен его свободной волей; верность хозяину чего-нибудь стоит, лишь если слуга выбрал его по своей охоте; а поскольку в России низшие чины не вправе выбирать что бы то ни было, все, что они делают и говорят, ничего не значит и ничего не стоит.

При виде всевозможных шпионов, рассматривавших и расспрашивавших нас, я начал зевать и едва не начал стенать – стенать не о себе, но о русском народе; обилие предосторожностей, которые здесь почитают необходимыми, но без которых прекрасно обходятся во всех других странах, показывало мне, что я стою перед входом в империю страха, а страх заразителен, как и грусть: итак, я боялся и грустил... из вежливости... чтобы не слишком отличаться от других.

Мне предложили спуститься в кают-компанию, где заседал ареопаг чиновников, в чьи обязанности входит допрос пассажиров.

Все члены этого трибунала, внушающего скорее ужас, нежели уважение, сидели за большим столом; некоторые с мрачным вниманием листали судовой журнал и были так поглощены этим занятием, что не оставалось сомнений: на них возложена некая секретная миссия; ведь официально объявленный род их занятий никак не располагал к подобной серьезности.

Одни с пером в руке выслушивали ответы путешественников, или, точнее сказать, обвиняемых, ибо на русской границе со всяким чужестранцем обходятся как с обвиняемым; другие громко повторяли наши слова, которым мы придавали очень мало значения, писцам; переводимые с языка на язык, ответы наши звучали сначала по-французски, затем по-немецки и, наконец, по-русски, после чего последний и самый ничтожный из писцов заносил в книгу свой приговор – окончательный и, быть может, совсем незаконный.

Чиновники переписывали наши имена из паспортов; они самым дотошным образом исследовали каждую дату и каждую визу, сохраняя при этом неизменную вежливость, призванную, как мне показалось, утешить подсудимых, с трудом сносящих эту нравственную пытку.

В результате долгого допроса, которому меня подвергли вместе с другими пассажирами, у меня отобрали паспорт, а взамен выдали карточку, предъявив которую я якобы смогу вновь обрести свой паспорт в Санкт-Петербурге.

Кажется, полиция осталась всем довольна; чемоданы и люди находились уже на борту нового парохода; вот уже четыре часа мы изнывали в виду Кронштадта, но ничто по-прежнему не предвещало отъезда.

...

Томясь от скуки из-за русской дотошности, я имел случай заметить, что знатные подданные Российской империи весьма критически оценивают устройство их общества, если устройство его причиняет им неудобства.

"Россия – страна бесполезных формальностей", – шептали они друг другу, однако шептали по-французски, опасаясь, как бы их не поняли низшие чины.

Я запомнил эту мысль, в справедливости которой успел уже тогда убедиться на собственном опыте.

Судя по тому, что я мог услышать и увидеть позже, сочинение под названием "Русские о самих себе" оказалось бы книгой весьма суровой; для русских любовь к родине – не более чем средство польстить их государю; стоит им убедиться, что государь их не слышит, и они принимаются обсуждать все кругом с откровенностью тем более опасной, что ответственность за нее они разделяют со своими слушателями.

Наконец нас оповестили о причине столь долгого промедления. Главный из главных, верховный из верховных, начальник над всеми начальниками таможни предстал перед нами: его-то прибытия мы и ожидали все это время, сами того не зная.

Верховный этот владыка ходит не в мундире, но во фраке, как простой смертный.

Кажется, ему предписано играть роль человека светского: для начала он стал любезничать с русскими дамами; он напомнил княгине Д*** об их встрече в доме, где княгиня никогда в жизни не бывала; он стал толковать ей о придворных балах, на которых она его ни разу не видела; одним словом, он ломал комедию перед всеми нами, а более всего передо мной, чужестранцем, даже не подозревавшим, что в стране, где вся жизнь расписана, где место каждого определено раз и навсегда его шляпой и эполетами, человек может притворяться куда более влиятельным, чем он есть на самом деле; впрочем, по сути своей человек везде одинаков...

......

У русских чиновников усердие нисколько не исключает беспорядка. Они предпринимают великие усилия ради ничтожной цели, и служебное их рвение положительно не знает пределов.

Соперничество чиновников приводит к тому, что, выдержав допрос одного из них, иностранец может очень скоро попасть в руки другого. Это тот же разбой: если путника ограбили одни бандиты, это никак не значит, что назавтра он не повстречает других, а три дня спустя – третьих, причем каждая из этих шаек сделает с ним все, что ее душе угодно.

Судьба чужестранца-путешественника зависит лишь от характера чиновника, в руки которого он попадает. Если этот последний не грешит излишней робостью и у него возникнет желание придраться, чужестранцу никогда не доказать своей правоты. И эта-то страна желает прослыть цивилизованной на западный манер!....

Наконец мы избавились от таможенных церемоний и полицейских любезностей, от военных приветствий и созерцания беспредельной, немыслимой нищеты, воплощением которой являются гребцы, перевозящие господ чиновников.

...

Перед самым отплытием я приблизился к князю К*** и сказал ему:

– Вы русский, выкажите же любовь к своей стране и уговорите министра внутренних дел или министра полиции переменить все это: пусть он однажды притворится простым чужестранцем, вроде меня, и отправится в Кронштадт, дабы на собственном опыте убедиться, что значит – въезжать в Россию.

– Это бесполезно, - отвечал князь, - император здесь бессилен.

– Император – да, но министры!

Наконец мы снялись с якоря, к великой радости русских князей и княгинь, предвкушавших близкую встречу с родными и отечеством;

Кронштадтский пакетбот бросил якорь посреди Петербурга, напротив таможни, перед гранитной набережной, именуемой Английской,

Нам надлежало предстать перед новым трибуналом, заседавшим, как и прежний, кронштадтский, в кают-компании нашего судна.

С той же любезностью мне были заданы те же вопросы, и ответы мои были переведены с соблюдением тех же церемоний.

(Те из вас уважаемые читатели что уже побывали заграницей и возвращались в Россию смогут еще раз убедится, в том, что ничто в российской таможне не меняется и через 200 лет! Все те же лица, все та же процедура досмотра-автор)

– С какой целью прибыли вы в Россию?

– Чтобы увидеть страну.

– Это не причина. (Как вам нравится смирение, с которым подается реплика?)

– Другой у меня нет.

– С кем вы намерены увидеться в Петербурге?

– Со всеми особами, которые позволят мне с ними познакомиться.

– Сколько времени намереваетесь вы провести в России?

– Не знаю.

– Но все же?

– Несколько месяцев.

– Имеете ли вы дипломатические поручения?

– Нет.

– А тайные цели?

– Нет.

– Научные планы?

– Нет.

– Может быть, вы посланы вашим правительством для изучения общественного и политического положения в нашей стране?

– Нет.

– Значит, вас послала торговая компания?

– Нет.

– Итак, вы путешествуете по своей воле и из чистого любопытства?

-Да.

– Отчего же вы избрали именно Россию?

– Не знаю, и т. д., и т. д., и т. д.

– Имеются ли у вас рекомендательные письма к кому-ни будь из российских подданных?

Предупрежденный о неуместности чересчур откровенного ответа на этот вопрос, я назвал только своего банкира.

Перед этим судом предстали и многие мои сообщники-чужестранцы, подвергнувшиеся самому суровому допросу в связи с некими неправильностями, вкравшимися в их паспорта.

У русских полицейских ищеек тонкий нюх, и они изучают паспорта более или менее пристально, смотря по тому, как понравились им их владельцы; мне показалось, что они относятся к пассажирам одного и того же корабля далеко не одинаково.

Итальянского негоцианта, который проходил досмотр передо мной, обыскивали безжалостно, хочется сказать – до крови; его заставили даже открыть бумажник, заглянули ему за пазуху и в карманы; если они поступят так же со мной, я вызову у них большие подозрения, думал я.

Карманы мои были набиты рекомендательными письмами, часть из которых я получил непосредственно от русского посла в Париже, а часть – от особ не менее известных, однако письма эти были запечатаны, и это обстоятельство принудило меня не оставлять их в чемодане; итак, при виде полицейских я застегнул фрак на все пуговицы.

Однако они не стали обыскивать меня самого, зато проявили живой интерес к моим чемоданам и тщательнейшим образом осмотрели все мои вещи, в особенности книги.

Они изучали их нестерпимо долго и, наконец, конфисковали все без исключения, держась при этом так же необычайно любезно, но не обращая ни малейшего внимания на мои протесты.

У меня отобрали также пару пистолетов и старые дорожные часы; напрасно я пытался выяснить, что противозаконного нашли стражи порядка в этом последнем предмете; все взятое, как меня уверяют, будет мне возвращено, но лишь ценою множества хлопот и переговоров.

Итак, мне остается повторить вслед за русскими аристократами, что Россия – страна ненужных формальностей.

Я нахожусь в Петербурге уже более суток, но еще ничего не смог вырвать из лап таможенников, в довершение же всех бедствий моя коляска была отправлена из Кронштадта в Петербург на день раньше, чем мне обещали, но не на мое имя, а на имя некоего русского князя; в России, куда ни кинь, везде одни князья.

Теперь придется потратить массу сил на бесконечные объяснения с таможенниками; дело в том, что князь, к которому прибыла коляска, в отъезде, и мне предстоит самому доказывать таможенникам, что они ошиблись.

Из-за этой злосчастной путаницы я вынужден буду, боюсь, еще долго обходиться без всех тех вещей, что остались в коляске.

Около десяти я наконец освободился от таможенных пут и смог ступить на петербургскую землю, где случайно повстречал на набережной немецкого путешественника, тотчас предложившего мне свои услуги.

Если это и шпион, то, во всяком случае, весьма любезный: он говорит по-русски и по-французски, он отыскал мне дрожки и помог моему слуге довезти на телеге до гостиницы Кулона ту ничтожную часть моего багажа, которую мне возвратили. Я наказал слуге ни в чем ему не перечить..."

На этом де Кюстин и заканчивает свое очередное " послание другу", но мы продолжим повествование ибо нам надо до конца выяснить вопросы о том кто и зачем снабжал де Кюстина "рекомендательными письмами".

А дело было примерно так если поверить:Кеннан Джордж – "Маркиз де Кюстин и его "Россия в 1839 году"" где взгляду старого криминалиста быстро открывается почти вся разветвлённая в России масонская организация!!!

"Франкфурте, Кюстин встретил одного уже давно знакомого ему по Парижу русского и получил от него рекомендательные письма в Россию. Этим знакомым был человек, хорошо известный в истории русской литературы – Александр Иванович Тургенев

Он состоял в дальнем родстве с великим романистом Иваном Сергеевичем Тургеневым и был одним из четырех сыновей второго директора Московского университета Ивана Петровича Тургенева, . (того само почти главного российского масона!) который принадлежал к числу образованнейших русских людей того времени.

После службы в молодости в Архиве Министерства иностранных дел Александр Иванович занимал в царствование Александра I пост директора Департамента духовных дел, участвовал в деятельности Комиссии по составлению законов.

После Декабрьского восстания по ряду личных и политических причин он жил большей частью за границей.

У Тургенева оставались влиятельные связи в официальных кругах и совсем неплохие отношения с русскими властями. Хотя его научная работа производилась по поручению правительства, в частности Министерства народного просвещения, которое публиковало его труды, я не нашел никакого свидетельства какого-либо официального статуса.

Зато его отношения с российскими посольствами в Париже и других столицах были, по меньшей мере в некоторых из них, близкими и даже сердечными. Большая часть его обширной личной переписки пересылалась по дипломатической почте и, конечно, вряд ли могла избегнуть любопытствующих и недоброжелательных глаз.

Но, похоже, его знал даже император и отнюдь не с неблагоприятной стороны.

Наконец, как близкий друг Пушкина (еще одного российского масона!) он присутствовал среди немногих при длительной предсмертной агонии поэта.

Император избрал его в качестве того единственного человека, который должен был сопровождать тело Пушкина в его путь на санях к месту последнего упокоения под Псковом.

Рекомендация, данная Тургеневым Кюстину в Киссингене 25 июня, была только частью письма к его близкому другу поэту и критику Петру Андреевичу Вяземскому, которое маркиз должен был доставить в Петербург. Тургенев писал, в частности, следующее:

"Маркиз де Кюстин, автор "Писем об Испании", "Этело", "Швейцарского пустьшника" /.../ привезет тебе отсюда это письмо и другое, от княгини (жены Вяземского – Дж.К.), с безделками богемского хрусталя. Он приятель и Шатобриана, и Рекамье, и ты его видел у ней. Рекомендую его и князю Одоевскому и от моего имени, и по желанию Фарнгагена, который с ним большой приятель. Он знавал жену его, Рахель /.../. Он пишет свои путешествия. Если поедет в Москву, то передай его Булгакову и Чаадаеву (оба русские массоны-автор) моим именем, и Свербеевой для чести русской красоты

Но поскольку Кюстин беседовал о русских делах, по крайней мере, хотя бы с одним из упоминаемых лиц, а, быть может, даже и со всеми, и их отношения окутаны некоторыми интригующими тайнами, а совпадение мнений Кюстина с идеями Чаадаева было уже неоднократно отмечено еще до публикации этого письма, необходимо ближе рассмотреть личности упоминаемых персонажей.

Известный критик, поэт и интимный друг Тургенева, князь Петр Андреевич Вяземский (тоже русский массон) был выдающейся фигурой в литературной жизни того времени, одним из самых близких к Пушкину друзей. Его сочинения отличались язвительным, сатирическим характером и в молодые годы, хотя и в завуалированном виде направлялись против правительства.

......подобно многим другим, кн. Вяземский в последние годы царствования Александра I разочаровался в правительстве и отошел от дел. Он едва избежал участия в восстании декабристов и впоследствии, примирившись с николаевским режимом, поступил на службу в Министерство финансов.

Здесь с течением лет кн. Вяземский постепенно приобрел интерес к своим официальным обязанностям, но становился при этом все более язвительным и мнительным (особенно по отношению к своему собственному положению).

Его взгляды менялись в сторону большего консерватизма и защиты режима от иностранных критиков.

Ко времени приезда Кюстина он занимал пост вице-директора Департамента внешней торговли.

Зимой 1838 г. кн. Вяземскому было разрешено поехать в Германию для лечения глаз, и он воспользовался этим, чтобы посетить Париж, где, несмотря на свой совершенный французский язык и многочисленные связи с французами, ему еще никогда не приходилось бывать. Именно тогда в салоне мадам де Река- мье он познакомился с Кюстином.

Следует особо отметить, что Вяземский учился в московском иезуитском пансионе.

Его собственная память и прежние связи, в том числе и католическое образование, не позволяли ему сочувствовать действиям властей в Польше.

Князь Владимир Федорович Одоевский – первый, кому Вяземский должен был рекомендовать Кюстина – был весьма известной в Петербурге фигурой: писатель и эстет, музыковед и издатель, он, не обладая богатствами, прославился своим гостеприимством.

Нам известны и другие французские писатели (среди них Мармье и юный драматург Оже), которые бывали у него как раз в эти годы. Возможно, его заметное положение радушного хозяина и деятеля культуры могло использоваться правительством или его друзьями (а может быть и обоими) для представления Петербурга в благоприятном свете.

А.Я. Булгаков (русский мвсон-автор) занимал пост московского почтмейстера и был близким другом и Тургенева, и Вяземского.

В молодости он служил по дипломатическому ведомству, а его положение начальника почты, позволяло ему, как и Вяземскому в Министерстве финансов, сохранять лояльные отношения с режимом Николая I (его брат Константин, умерший в 1835 г., занимал пост главноначальствующего Почтовым департаментом).

Кроме того, должность Булгакова была весьма полезна для его друзей в отношении связей и поездок, благодаря находившимся у него в подчинении почтовым станциям и подставам лошадей, что являлось тогда главным средством передвижения состоятельных людей.

Он мог оказывать весьма существенные услуги Тургеневу в быстрой пересылке его бесчисленных писем и пакетов, а может быть, и в избавлении их от досмотра.

В совокупности со службой кн. Вяземского в Департаменте внешней торговли (протекция на таможне) это создавало для связей Тургенева самые благоприятные возможности.

Не вдаваясь в интеллектуальные отношения Булгакова с Кюстином, можно не сомневаться в том, что он обеспечил маркиза лошадьми и другими средствами во время его поездки из Москвы в Нижний Новгород и обратно.

Второй человек, которому Вяземский должен был рекомендовать Кюстина хорошо известен каждому изучающему русскую историю и литературу – религиозный мыслитель и автор знаменитого "Философического письма" Петр Яковлевич Чаадаев. (Один из числа публично изобличенных русских масонов-автор)

Чтобы понять тот интерес, который столь часто проявлялся к возможной связи его идей и книгой Кюстина, нужно прежде всего иметь в виду суть и общий тон "Философического письма".

Так принято называть первый из ряда документов, написанных им в 1829 г., как выражение его взглядов на некоторые важнейшие проблемы религиозной и политической философии, в особенности на роль религии в истории и будущих судьбах российского государства. Взбешенный царь повелел объявить Чаадаева сумасшедшим, посадить под домашний арест и подвергать каждодневному врачебному осмотру.

Остается лишь заметить, что Чаадаева часто подозревали в принадлежности к Католической церкви и упрекали за более терпимое и благожелательное отношение к ней, чем это было тогда принято среди образованного русского общества.

Последняя из тех, кому рекомендовали Кюстина, была Екатерина Александровна Свербеева, но она не представляет большого интереса для нашей темы.

Ее муж, Дмитрий Николаевич, был старым приятелем Чаадаева, а сама она его отдаленной родственницей.

Ее салон в Москве посещали многие известные москвичи, в том числе и Чаадаев. "

А если говорить прямо и по сути это была легальная "явочная квартира для масонов" разных лож и посвящений! После всего изложенного автору так и хочется сказать в отношении Николая Первого- " Бедный Ники (так в семье называли императора) кругом одни враги!" но он не видит и не понимает сложившейся вокруг него ситуации, и более того внезапно приближает к себе А.де Кюстрина возведя последнего чуть ли не в иностранного друга своей семьи!

(конец ч.3)










© 2007 - 2012, Народна правда
© 2007, УРА-Інтернет – дизайн і програмування

Передрук матеріалів дозволяється тільки за умови посилання на "Народну правду" та зазначення автора. Використання фотоматеріалів із розділу "Фото" – тільки за згодою автора.
"Народна правда" не несе відповідальності за зміст матеріалів, опублікованих авторами.

Технічна підтримка: techsupport@pravda.com.ua